перепалке между Гамлетом и его матерью в комнате королевы (III, 4, 27/30)[23], когда Гамлет думает, будто убил короля и видит, что это был Полоний, притаившийся за гобеленом, мать восклицает: «Что за кровавый и шальной поступок!» – и Гамлет отвечает:

Немногим хуже, чем в грехе проклятом,

Убив царя, венчаться с царским братом.

Королева в ужасе повторяет: «Убив царя?» – и Гамлет подтверждает: «Да, мать, я так и сказал»[24]. Этот удивительный диалог, и главным образом слова «убить царя», можно отнести к тому, что Гамлет вместо Полония действительно хотел убить короля Клавдия. Но это место также может быть истолковано, как если бы Гамлет хотел сказать, что его мать убила Гамлета-старшего и вышла замуж за убийцу.

Это толкование, согласно которому королева, в самом деле, является настоящей убийцей, особенно ревностно отстаивал мой умерший в 1942 году друг Альбрехт Эрих Гюнтер [25]. Философ и историк права Йозеф Колер в своей книге «Шекспир перед форумом юриспруденции»[26] решительно подтверждает соучастие матери в убийстве. Другие же отрицают всякую вину или соучастие, коль скоро речь идет о матери. Для слушателя, который следит за пьесой, и у которого нет времени заниматься психологическими, филологическими и историко-правовыми изысканиями, этот решающий момент остается темным, и все исследования только подтвердили, если не усугубили эту темноту. Однако каждый драматург или режиссер, ставящий пьесу, должен как-то с этим совладать. У него есть возможность подвести свою аудиторию к различным и даже противоположным ответам. Ибо то, что Гамлет делает в драме, – это что-то совершенно различное, в зависимости от того, предполагается ли вина матери или ее невиновность. Тем не менее: за 300 лет не удалось договориться насчет вины матери или ее безвинности. И не удастся никогда. Ибо здесь имеет место хоть и странное, но очевидно планомерное и преднамеренное сокрытие.

У нас есть три разных печатных текста шекспировского «Гамлета»: кварто 1603 года, кварто 1604–1605 годов и Фолио 1623 года[27]. В кварто 1603 года есть сцена (IV, 6)[28], из которой можно заключить, что мать была посвящена в план мести и объединилась с сыном против своего второго мужа. В более поздних изданиях этого нет. В любом случае месть сына начинается с причудливо ограниченной задачи отмщения: призрак убитого отца описывает убийство и убийцу самым ужасным образом – Мадарьяга считает это слишком ужасающее описание преувеличением и моритатом [Moritat][29] – призрак заклинает своего сына отомстить за гнусное, неслыханное убийство, но затем совершенно неожиданно вводит ограничение: мать необходимо пощадить (I, 5, 85/6)[30]: «Не умышляй на мать свою!» Мать должна быть предоставлена исключительно собственным угрызениям совести. Странная драма мести! Когда позже в комнате королевы Гамлет чересчур резко взывает к совести матери (III, 4)[31], внезапно опять появляется призрак, снова заостряет внимание на задаче отмщения и одновременно же призывает к милосердию по отношению к матери. Таким образом, мать тщательно исключается из задачи отмщения, то есть из драматического ядра пьесы.

Мы оставляем в стороне все объяснения, которые оперируют понятиями отцовского или материнского права [Vater- oder Muterrecht] в историко-правовом ключе или работают с комплексами отца или матери [Vater- oder Mutterkomplexen] в психоаналитической манере. Такие объяснения используют пьесу только в качестве иллюстрации общих теорий. Всякий, кто позволяет драме действовать в ее конкретной форме и настоящем тексте без предвзятой терминологии, вскоре осознаёт, что здесь что-то укрывается и избегается, будь то по соображениям объективности, из чувства такта или из-за какой-то опасливости. Другими словами, мы сталкиваемся с табу, к которому автор пьесы просто относится с уважением и которое вынуждает его оставить в стороне вопрос о виновности или невиновности матери, хотя морально и драматически это составляет ядро драмы мести. Даже в знаменитом «спектакле внутри спектакля» (III, 2)[32], призванном изобразить убийство, разыграв его аккурат перед глазами самого убийцы, она – по крайней мере, согласно имеющемуся тексту – нарочито и, по сути, неестественно исключается из участия в убийстве.

Нельзя сказать, что автор театральной постановки «Гамлета» обошел этот щекотливый момент стороной из деликатности и всеобъемлющей чуткости к женщинам. В остальном Шекспир в таких вещах очень прямолинеен и до брутальности открыт. Он не исповедует культ прекрасной дамы и не стесняется называть своими именами виновность женщин или их невинность. Его женщины – не веймарские дамы вроде гётевских принцессы Леоноры или Ифигении, и не шиллеровские Теклы или Берты. Стоит только вспомнить о женщинах в «Ричарде III» или «Короле Лире», подумать о леди Макбет или даже об Офелии в том же Гамлете. Мать Гамлета отнюдь не щадят в том смысле, что ее как существо чувствительное тактично оставляли бы в покое. Говоря с ней, Гамлет действительно ранит ее словами, как кинжалами, – по его собственному выражению (III, 2, 399)[33].

Так почему же вопрос вины, существенный в отношении убийства и свершения мести, именно в случае матери Гамлета предусмотрительно обходится стороной? Почему, по крайней мере, не уяснится полное отсутствие ее вины? Если бы поэт не был связан определенными обстоятельствами, а был бы действительно свободен в своем творчестве, то ему всего-навсего нужно было бы сообщить, как обстоят дела. Именно то обстоятельство, что он не проговаривает четко ни вину, ни невиновность, доказывает, что здесь сказываются конкретно определенные робость и деликатность – настоящее табу. Тем самым трагедия приобретает особый отпечаток, а акт мести, составляющий объективное событие пьесы, утрачивает простую достоверность, имевшуюся как в греческой трагедии, так и в скандинавской саге.

Я могу назвать это очень конкретное табу. Оно касается королевы Марии Стюарт Шотландской. Ее супруг Генри, лорд Дарнли, отец Якова, отвратительным образом был убит графом Ботвеллом в феврале 1567 года. В мае того же 1567 года Мария Стюарт вышла замуж за этого самого графа Ботвелла, убийцу своего мужа. После убийства прошло всего три месяца. Здесь действительно можно говорить о неподобающей и подозрительной поспешности. По сей день остается непроясненным и вызывающим споры вопросом, в какой степени Мария Стюарт была причастна к убийству своего супруга, если вообще не подготавливала его собственнолично. Мария настаивала на своей полной невиновности, и ее друзья, особенно католики, поверили ей. Ее враги, прежде всего протестантские Шотландия и Англия, и все сторонники королевы Елизаветы были убеждены, что Мария даже была настоящей зачинщицей убийства. В Шотландии, как и в Англии, всё это дело вызвало чудовищный скандал. Но почему же для автора «Гамлета» в то время