Она улыбается и болтает ногами, которые не достают до пола с того места, где она сидит. Я покусываю нижнюю губу, не зная, о чём с ней сейчас говорить.

— Твой отец знает, что ты здесь? — спрашиваю я.

Она прикусывает язык, словно обдумывая ответ.

— Он сказал мне не беспокоить тебя, и я решила постараться.

— Это значит, что ты улизнула?

— Я не чувствую, что мешаю тебе. Так ли это?

Я сдерживаю смешок. Я не могу не заметить, что она достаточно умна, чтобы не признаваться, что сбежала. Сейчас я ступаю на опасную почву. Я не хочу подставлять её отца, но она и правда не беспокоит меня.

— Нет, Эмми, ты меня не беспокоишь. Но, зная тебя и твоего отца всего один день, я могу сказать, что он вас очень любит. И если он не сможет найти тебя или будет интересоваться, где ты, он будет волноваться.

Она тяжело вздыхает.

— Нет, сначала он спросит Оливера.

— О, ты сказал Оливеру, что идёшь сюда?

— Да, он сказал мне не делать этого. Он сказал, что я тебя отпугну.

Я наклоняю голову.

— Отпугнёшь меня?

— Да, он сказал мне, что я буду тебя раздражать, и ты больше не захочешь оставаться с нами.

— Эмми, ты меня не раздражаешь, и ты не заставишь меня уйти. По правде говоря… — говорю я с грустью, не в силах даже посмотреть девушке в глаза, когда признаюсь в этом, — по правде говоря, мне некуда идти.

Она кивает, как будто понимает, что может происходить в моей жизни.

— Ты нравишься Оливеру, знаешь ли, — говорит она.

— Это хорошо. Оливер мне тоже нравится.

— Я имею в виду, что у него ужасный музыкальный вкус, а это значит, что он слушает то же, что и дядя Форд. Но ты ему нравишься. Он ни с кем не разговаривает, а с тобой заговорил.

Это останавливает меня на полпути.

— Что ты имеешь в виду, говоря, что он ни с кем не разговаривает?

— Я имею в виду, что он ни с кем не разговаривает, кроме меня, папы и мамы. И иногда Брэндона. Форд, Рози, Кора… — Она перечисляет имена, которых хватит на обе руки, и я ошеломлённо молчу.

Не то чтобы у нас с Оливером был какой-то серьёзный разговор, но он представился. Я никогда не задумывалась о том, что он тихий. Я привыкла к тому, что люди замолкают в моём присутствии, или смущаются, или просто ведут себя так, будто я какая-то особенная, что мне только мешает.

Реакция Оливера была успокаивающей. И реакция его отца тоже.

Уэст даже не упомянул, что узнал меня, хотя я знаю, что он узнал, и именно поэтому я чувствую себя здесь спокойно. Даже если я живу в крошечной квартирке с мышью в качестве соседа.

— Ну, он назвал мне только своё имя, но я этого не знала. И мне всё равно. Это его дело.

— Да, — кивает она. — Папа постоянно говорит мне, что я не должна никому об этом рассказывать, но ты нравишься Оливеру. Он сам мне так сказал. Так что, может быть, он поговорит с тобой. Я думаю, это было бы хорошо для него. Так что просто не отказывайся от него пока.

Я чувствую, как горят мои щеки. Это такая искренняя просьба от такого маленького человека, которого я даже не знаю. Я не привыкла к такого рода ожиданиям.

Человеческим ожиданиям.

В этом нет финансовой выгоды. В этом нет приоритетного размещения в журнале. В этом нет влияния, которое можно получить. Это просто сердце маленького мальчика и маленькой девочки, которая заботится о своём брате. Меня согревает мысль о том, как сильно они любят друг друга.

Кто-нибудь когда-нибудь заботился обо мне так, как Эмми заботится о своём брате? Просто из-за чего-то, что делает меня счастливой? Просто из-за чего-то, чего я хочу для себя?

Я не думаю, что они это сделали.

И это заставляет меня с большей благодарностью относиться к этим двум детям, с которыми я только что познакомилась. Мне хочется узнать их получше. И поскольку я собираюсь провести здесь как минимум пару месяцев, им не нужно беспокоиться о том, что я уеду. У нас есть время. У нас есть время, чтобы все мы узнали друг друга.

И у нас есть время, чтобы понять, захочет ли Оливер поговорить.

— Тебе не нужно об этом беспокоиться, Эмми. Я не собираюсь уезжать. Скорее всего, я перееду в один из гостевых домиков по соседству, но мы всё равно будем рядом, и я всё равно буду поблизости. Я здесь никого не знаю, так что ты, скорее всего, будешь заставать меня бесцельно бродящей, пытающейся понять, в чём смысл моей жизни, как я оказалась там, где я сейчас, и что я вообще хочу делать.

Я понимаю, что ляпнула больше, чем следовало бы говорить шестилетней девочке, и её широко раскрытые глаза говорят об этом. Поэтому я усмехаюсь и машу рукой.

— Не обращай на меня внимания. Я просто болтаю. Как насчёт того, чтобы отвести тебя обратно в дом, чтобы у тебя больше не было проблем?

Она спрыгивает с моей кровати, и я замечаю идеальную французскую косичку в её влажных волосах. Они туго стянуты, но не слишком туго, искусно скручены на затылке в жгут, который проходит между лопатками, и увенчаны шелковым галстуком.

Я не могу не задаться вопросом, сам ли Уэст заплетал волосы своей маленькой дочери. При мысли о том, как его большие, нежные руки с такой заботой перебирают пряди волос, у меня в груди что-то сжимается.

Это заставляет меня задуматься, на что еще способны эти руки.

Я злюсь на себя за то, что продолжаю думать о нём в таком ключе.

Я отгоняю от себя эти мысли и иду к дому, держась за руку Эмми. Она не говорит ни слова, и я подозреваю, что она, возможно, устала. Когда мы выходим из-за деревьев, Уэст стоит