прохрипела я, снова потянувшись за банками, и вздохнула, когда их холод прижался к моему лицу. — Ну, если бы ты мог поделиться этой мудростью с моими родителями, было бы здорово.

— Твоими родителями?

— Да, это еще не известно общественности, но они разводятся. Очень грязно и жестоко.

— Мне жаль, Скайлар. — И он серьезен. Его голос — так часто дразнящий — звучит искренне.

Я пожимаю плечами.

— Пришло время. Если твоя теория о дружбе верна. Все уже давно кончено — они не выносят друг друга. Когда я сказала, что мне нужна передышка и нужно уехать из города, мама заявила, что ей нужно то же самое, и улетела на Арубу, чтобы "развеяться" или что-то в этом роде. На самом деле она общается только через своего адвоката, потому что, оказавшись в одной комнате с моим отцом, она начинает выплескивать дерьмо. А мой отец зациклен только на том, чтобы сохранить как можно больше денег для себя, так что он не лучше.

— Тогда что же удерживает их вместе?

— Я.

Уэст кивает.

— Никогда не понимал концепции оставаться вместе ради детей. Я бы предпочел, чтобы мои дети видели меня счастливым в одиночестве, а не несчастным с их мамой.

Мой ответный смех горький.

— Это здравая логика. Но я не это имела в виду. — Я выглядываю на причал из-под своей новой шляпы, чтобы убедиться, что никто за нами не наблюдает и не подслушивает. — Если завтра это будет во всех новостях, я буду знать, что это был ты.

Щеки Уэста порозовели, как будто его раздражает мой намек, но там, откуда я родом, информация — это сила. И я еще не уверена, что готова к тому, чтобы все это сорвалось.

— Я имела в виду, что они объединились для меня, как... Скайлар Стоун Инкорпорейтед.

Его брови сходятся вместе.

— Оказывается, все деньги, которые я заработала, и права, которые, как я думала, принадлежат мне за работу, которую я выполняла, будучи несовершеннолетней, хранятся в бизнесе, в котором мне принадлежит лишь крошечный процент. И большая его часть сейчас связана с бракоразводным процессом, поэтому я отстаю от выплат парню.

Я улыбаюсь, но улыбка получается плоской и дикой. Как у волка, показывающего зубы.

Уэст смотрит на меня пустым взглядом. У него отвисает челюсть.

— Да, значит, у меня есть только часть того, что я считала своим. Я никогда не смотрела внимательно на свои контракты. Отец обещал мне, что проверил их и что все так, как должно быть. Потом он говорил что-то вроде: "Это будет отличным шагом для тебя, куколка", и я подписывала контракт. В блаженном неведении.

Я вздрагиваю от этого воспоминания, прежде чем продолжить.

— Я всю жизнь работала, упустила столько всего, и мне почти нечего показать. Лишь малая часть того, что я должна. Последние десять лет я изнуряла себя, чтобы набить их карманы. А теперь мне приходится наблюдать, как они дерутся за объедки, словно я банкомат, а не их дочь. С тех пор как я узнала об этом, я несколько недель пыталась с этим смириться. Но то, что моему парню платят за свидания со мной, стало той соломинкой, которая сломала спину верблюда.

На этот раз смех у меня водянистый. Я фыркаю и смотрю на озеро, качая головой от того, как жалко звучит моя история даже для моих собственных ушей.

Разборки с парнем, возможно, стали последним толчком, который подтолкнул меня к краю. Но правда о том, что сделали мои родители, — это настоящее предательство. Это так больно, так тяжело, что я предпочла бы притвориться, что этого никогда не было.

— Наверняка ты удивляешься, как я могу быть такой доверчивой.

— Это не то, что мне интересно.

Я вдыхаю так глубоко, что мои плечи подтягиваются к ушам, а затем опускаются. Я тянусь за вином. Чувствуется, что оно мне необходимо после того, как я поделилась с кем-то личной информацией больше, чем с кем-либо еще за очень долгое время.

Кто я? Вдохнула в себя немного свежего горного воздуха и выкладываю все, что думаю, местному тренеру лошадей? Вся моя подготовка к пиару пошла прахом.

— И что же тебе интересно? — наконец спрашиваю я.

Глаза Уэста на секунду вспыхивают, и я вдруг перестаю сомневаться, что он сломал несколько носов. Его тяжелый взгляд проясняется, и он отвечает:

— Неважно.

Я устало вздыхаю. У меня не осталось сил сопротивляться.

— В любом случае, я здесь, чтобы работать с Фордом, потому что мне нужен альбом, который будет полностью моим. Даже если я не смогу написать настоящие песни.

— Ты можешь писать песни.

Уэст говорит это, слегка пожав плечами. С такой непоколебимой уверенностью. У меня даже не хватает сил сказать ему, что он не прав.

Он все еще смотрит на меня. Анализирует. Глаза сканируют.

— Это часть того, что ставит тебя в тупик в СМИ?

Я откидываюсь в кресле. Выпиваю и киваю.

Мой телефон загорается на столе передо мной, привлекая наше внимание.

Это оповещение от Google, то самое, которое я до сих пор устанавливаю на свое имя, потому что, очевидно, я действительно мазохист. Не задумываясь, я смахнула его со стола и открыла уведомление.

В игре "Нос против футбольного мяча" Скайлар Стоун снова проигрывает!

К дурацкому заголовку прилагается милая фотография, на которой я корчусь от боли, а из моего носа хлещет кровь. Эту часть я помню совершенно отчетливо. Но Уэст, склонившийся передо мной, руки, нежно сжимающие мои локти, татуировки на виду, выглядит гораздо более интимно, чем я помню.

Большая часть его лица скрыта под шляпой, но я вижу мрачную линию его рта. Я слышу, как он говорит: "Дыши ртом, Скай", и чувствую, как его большой палец проводит успокаивающие круги по внутренней стороне моей руки.

— Прекрасно, — говорю я и бросаю телефон обратно на стол. Заголовок далеко не самый худший из тех, что я видела, но в его формулировке чувствуется скрытое веселье. Это не смешно и не особенно умно. Это