самодовольно. — Извини, теперь ты в новостях. Кто-то сегодня на игре сфотографировал мой носовой гейзер. — Я жестом показываю на телефон. — Клянусь, люди получают какой-то больной кайф от того, что унижают меня. Они знают, что мое имя принесет им клики, поэтому хватаются за соломинку и придираются к каждой мелочи, которую я делаю. Все они используют меня, чтобы заработать деньги без моего согласия. Им нравится сбивать меня с ног, чтобы потом возвыситься самим.

Уэст берет телефон в руки, его рука практически проглатывает его. Его брови опускаются на красивое лицо, когда он вчитывается в статью.

Телефон снова звонит, и я тянусь к нему, но он отодвигает его от себя.

— Мне нужно это увидеть.

— Нет, — выдохнул он. — Не нужно.

Мое сердцебиение учащается, а желудок совершает вечное погружение, ставшее неотъемлемой частью моей повседневной жизни. Ужас лижет горло, и я сглатываю его, чтобы не допустить тошноты. Мое дыхание становится неровным, а зрение немного расплывается по краям.

О боже. Не сейчас. Не перед ним.

— Скай.

С этим единственным словом Уэст протягивает руку через стол и берет мою руку в свою.

Он ловит мой взгляд, сжимая и разжимая ее в медленном и ровном ритме.

Медленно и уверенно. Вот что представляет собой этот человек. Никакого хаоса. Никакой паники. Он успокаивает меня.

— Все в порядке. Вот.

Он протягивает мне телефон, и я получаю сообщение от отца. Или моего менеджера, так как это кажется более подходящим описанием наших отношений. После того как я увидела родительские навыки Уэста, мне стало интересно, выполнял ли мой отец когда-нибудь для меня настоящую родительскую роль.

Папа: Видел статью. По крайней мере, СМИ были достаточно вежливы, чтобы предупредить меня о твоем реальном местонахождении. Я тебе понадоблюсь, если ты планируешь работать с Фордом Грантом. Ты не понимаешь бизнес-аспектов того, чем занимаешься. И не беспокойтесь о своем носе. Я знаю лучшего хирурга в городе. Никто и не заметит.

Он не спрашивает, как у меня дела. Его главная задача — убедиться, что я знаю, что он разочарован во мне, и добавить ехидное напоминание о том, что для него важнее всего то, как я выгляжу.

— Я начинаю понимать, почему Бритни побрилась налысо, — пролепетала я плаксивым голосом. — Когда к тебе относятся так, будто ты просто объект для любования, это чертовски деморализует.

Я не отрываю глаз от телефона, потому что не могу заставить себя встретиться с Уэстом взглядом. Я только что поделилась слишком многим. И я не хочу ни с кем делиться слишком многим.

Давление вокруг моего тела нарастает, давит со всех сторон, и дыхание становится поверхностным. Приступ паники охватывает меня, впиваясь зубами в мою плоть. Отрывая от меня кусок за куском.

Это всегда бегущий поезд, из которого я не знаю, как выбраться.

Пока меня не выдернут прямо из него.

Уэст издает глубокий рычащий звук. Он раздается в его широкой груди и вибрирует в его руке, которой он все еще сжимает мою. Одним плавным движением он выхватывает телефон из моей слабой руки и швыряет его в черное пространство рядом с нами.

В течение трех секунд я с ужасом наблюдаю, как то, что кажется моим единственным спасательным кругом, летит по воздуху. В моих ушах раздается звук, с которым он ударяется о поверхность воды.

Я смотрю на него, разинув рот.

— Что... что ты только что сделал?

— То, что ты должна была сделать давным-давно.

Я поворачиваюсь к Уэсту, и ярость разливается по позвоночнику, когда я резко отдергиваю руку.

— Как ты смеешь?

Уэст выглядит непринужденно, скрестив руки, и смотрит на меня, ничуть не смущаясь моего ядовитого тона.

— Нет, Скайлар. Как смеет кто-то — вообще кто-то — заставлять тебя чувствовать себя объектом. Этот человек подводил тебя на каждом шагу. Он называет себя отцом? Он должен любить тебя.

— И что? Ты был со мной двадцать четыре часа и теперь любишь меня? — Я выплевываю слова, не обращая внимания на то, что быть любимой таким человеком, как Уэст, кажется невозможным.

Такой человек, как Уэст, никогда бы меня не полюбил.

Он пожимает плечами.

— Нет. Но ты мне нравишься. — Он подчеркивает это слово и показывает на меня через стол. — Возможно, ты нравишься мне больше, чем себе. Нравишься настолько, что говоришь все как есть.

Эта фраза взрывается, как атомная бомба, уничтожая все защитные сетки, которые я установила, чтобы защитить себя. Уничтожает тщательно замурованные уголки моего сознания.

В этот момент я ненавижу Уэстона Белмонта.

Потому что он прав.

Мое тело вибрирует от чистого негодования, когда я наклоняюсь к нему через стол, чтобы посмотреть ему в глаза.

— Пошел. Ты.

Он даже не вздрагивает. Он просто изучает меня.

— Так-то лучше.

— Что лучше? — Я кусаюсь, раздраженная своим любопытством.

— Твои глаза. Впервые они не выглядят грустными. Или пустыми. Или фальшивыми. Ты выглядишь так, будто готова поджечь меня или спихнуть прямо с этого причала.

— Мило. Ты бросаешь мой телефон в воду и говоришь, что у меня безумные глаза. Как чертовски освежающе.

Он улыбается мне медленно, соблазнительно. Как будто момент конфронтации его возбуждает. А то, как он смотрит на меня, заставляет меня вибрировать отнюдь не от ярости.

— Нет, модное личико. Это — он показывает на мое лицо, водя пальцем из стороны в сторону, — дикие глаза. Глаза женщины, которая предпочла борьбу бегству. Не задуши это. Сохрани их, и ты выйдешь победительницей. Поверь мне.

Я опускаю взгляд, ноздри раздуваются от тяжелого дыхания. Как бы это ни было неприятно, но я ему доверяю. Но я также чувствую, что меня распирает. Открытой. Он умеет разглядеть каждую уязвимую частичку разбитой девушки, которой я являюсь, под блестящей фанерой.

И я ненавижу это чувство.

— Ты купишь мне новый телефон, — шиплю я сквозь стиснутые зубы.

— Через неделю.

— Что, прости?

— Одна неделя без телефона. — Он указывает на меня подбородком и ухмыляется