давно хотелось свою собственную чайку, и она вполне мне подходит. По-моему, она не очень сильно ушиблась.

Гулливер отчаянно вырывался, клевался, кричал, но маленькая Дора, не ослабляя хватки, запихнула его в корзину с крышкой. Так он и доехал до берега, где несчастного ожидала новая тюрьма, а точнее, ловушка для лобстеров – деревянное решетчатое сооружение, напоминавшее клетку, сквозь прутья которой пленник, оставленный девочкой на лужайке, смотрел с тоской на залив и маяк вдали.

Знай Дора, по какому важному делу он летел, наверняка бы его отпустила и даже постаралась ему помочь. Но дар понимать язык птиц, зверей, растений и насекомых доступен лишь очень немногим людям. Дэви им обладал, а Дора нет, и потому все, что пытался объяснить Гулливер, казалось ей просто истошными криками. Когда же, поняв это, он опустил голову и начал обдумывать выход из положения, она решила, будто птичка уснула.

Целых длинных три дня и три ночи пришлось провести Гулливеру в плену. Страдания это ему приносило невыносимые. Дом был полон счастливых людей, но на сочувствие их рассчитывать не приходилось. Леди и джентльмены с видом знатоков обсуждали его внешность. Мальчики дразнили и пытались ткнуть пальцами. Девочки охали восхищенно и умоляли отдать им его перышки для украшения шляп, когда он умрет. Кошки рыскали вокруг клетки. Собаки досаждали лаем. А канарейка, висевшая высоко над ним и ощущавшая себя в совершеннейшей безопасности, осыпала Гулливера из своей красивой клетки-пагоды пронзительными дразнилками.

Вечером в доме звучала музыка. Сердце бедного узника сжималось. Он вспоминал о куда более дорогих для него звуках. О рокоте волн, ударяющихся о камни. О песнях ветра, под которые серебристыми лунными ночами танцуют на песке водяные феи. Это был его, Гулливера, настоящий мир. Три ужасных дня и три ночи ему пришлось с горечью вспоминать о воле, не слыша ни от кого ни единого доброго слова. А на четвертую ночь он заметил, что по лужайке к нему бесшумно, как тень, кто-то крадется. И вскоре послышался тихий голос:

– Бедная птичка. Тебе здесь плохо. Если останешься, то умрешь. Поэтому буду тебя сейчас выпускать. Маленькая мисси заругается очень, конечно. Пусть ругается. Моппет стерпит. Сейчас ты улетишь. Тебе уж давно невмочь. Погоди только, пока развяжу веревку на дверце.

– Но, дорогая великодушная Моппет, не пострадаешь ли ты потом? Стоит ли ради меня так рисковать? Я ведь лишь скажу тебе спасибо и улечу.

Говоря это, Гулливер пристально смотрел в склонившееся к нему лицо чернокожей девочки. Грустные ее глаза блестели от слез, но она улыбнулась, тряхнула кудрявой своей головой и ответила:

– Мне от тебя ничего не нужно. Просто хочу тебе дать свободу. Ты сейчас раб, а я сама была рабыней, пока не сбежала, и понимаю, как тебе плохо. Так теперь пусть и ты сбежишь. Я давно за тобой слежу. Помогла бы и раньше, но никак подобраться по-тихому не получалось.

– Значит, ты здесь живешь? Почему же я раньше ни разу не видел тебя вместе с другими детьми? – спросил Гулливер, следя, как ловкие пальцы девочки развязывают узлы на веревке.

– Да, живу, – подтвердила она. – В помощницах у кухарки. Но с детьми хозяйскими никогда не играю. Я им не нравлюсь. Потому ты меня с ними и не видел.

– Но почему? Почему ты им не нравишься? – удивился Гулливер.

– Я же черная, – откликнулась Моппет.

– Глупость какая! – удивился и возмутился Гулливер. – Разве цвет может иметь значение? Чайки серые. Тюлени черные. Крабы желтые. Но нам все равно, и все мы друзья. Видимо, это очень плохие и очень неумные люди. Неужели у тебя здесь совсем нет друзей?

– Я никому не нужна в целом мире. Меня младенцем оторвали от матери, а потом перепродавали от одних хозяев к другим, пока мне не удалось сбежать. Я теперь не рабыня. Только вот у других детей есть кому о них позаботиться, а Моппет совсем одна. – И из черных глаз девочки полились такие обильные слезы, что она даже не заметила, как справилась с последним узлом на веревке.

Гулливер, однако, мигом это оценил. Радостно крикнув, он вырвался на свободу, уселся на руку Моппет и с такой признательностью глянул в ее темнокожее личико, что оно впервые за долгое-долгое время просияло счастливой улыбкой.

– Отныне и навсегда я теперь твой друг, – прижав к ее черной щеке свою мягкую головку, тихо проговорил он. – Ты очень мне дорога. Пока я жив, я никогда не забуду того, что ты для меня сделала. Скажи, могу ли я чем-то отблагодарить тебя, пока не улетел?

Моппет сперва онемела от изумления. Ни от кого раньше она не слышала таких добрых слов. Участие Гулливера согрело ее давно жаждущее любви сердце. Она обнимала нового друга и плакала до тех пор, пока наконец не смогла выговорить:

– Ты уже отблагодарил меня своей добротой. О лучшем я и мечтать не могла. Просто, если получится, прилетай иногда со мной повидаться. Трудно жить, когда рядом нет ни единой родной души. Боюсь, долго я здесь не выдержу. Эх, вот бы превратиться в птицу да улететь. Или еще можно в устрицу. Она хоть и живет в грязи, но зато так, как ей самой вздумается.

– А поселилась бы ты лучше на острове с Дэви. Он добрый, счастливый и свободен как ветер. Тебе хорошо там будет. Неужели ты не можешь сбежать отсюда? – спросил Гулливер, желая устроить судьбу одинокой маленькой Моппет.

А затем он рассказал ей о пропавшем Дэне, и они вместе с Моппет решили, что сейчас Гулливеру нужно как можно скорее проверить, не вернулся ли дядя Дэна домой, а если, паче чаяния, не вернулся, то лететь обратно к ней, Моппет. Она в таком случае уж найдет кого-нибудь, кто поможет им в поисках. Главное, чтобы все кончилось благополучно. Ну а потом она с радостью переселится на этот прекрасный остров.

Вдохновленный и счастливый, Гулливер расправил было крылья, однако же взлететь не смог. Слишком ослаб за время своего плена. От отчаяния он почти ничего не ел, к тому же был лишен необходимого чайкам купания, так что силы его от столь нездорового образа жизни иссякли.

– Что же мне теперь делать? Что делать? – в отчаянии забегал он взад-вперед, хлопая ослабевшими крыльями.

– Тише, птичка. Я о тебе позабочусь. Здесь есть хорошая тихая бухточка. Ты поживешь там, пока тебе не станет лучше. Купайся вволю, отдыхай и пробуй, достаточно ли у тебя окрепли крылья для полета. А Моппет будет приходить к тебе и кормить.

Сказав это, девочка взяла Гулливера на руки и двинулась под покровом ночи по холму вниз, к уединенному месту, куда