той подплыл.

Препятствий пузырь на пути не любил.

– Несусь я к тебе на волне быстроногой,

Изволь отойти, уступи мне дорогу! —

Пузырь прокричал неприступной скале. —

Не смей загораживать путь прямой мне!

Я царь мировой океанской державы,

А ты каменюга простецкий и ржавый!

Я в платье свое, как в сиянье, одет,

Корона моя – словно солнечный свет,

И тело воздушно, а ты лишь скала.

Скорее уж в сторону бы отошла.

Твой долг – трепетать предо мной и бояться.

Царю ли морскому с камнями считаться?

Повелеваю тебе отступить.

Мне к берегу нужно скорее проплыть.

Там капли и брызги устроили бал.

Еще не хватает, чтоб я опоздал!

Прочь, прочь! Убирайся скорее с дороги!

Учти: у волны моей быстрые ноги,

Она на тебя меня прямо несет,

И коль не подвинешься, так оттолкнет.

Но камень на месте стоял, как прирос,

И, вежливо вниз поглядев, произнес:

– Друг маленький, лучше б тебе обогнуть

И безопасно продолжить свой путь.

Стою я здесь множество сотен уж лет.

Сдвинуться в сторону мочи мне нет.

Ветры и волны мне нипочем.

Прочно держусь я на месте своем.

Штормы ужасные, лютые бури,

Даже они меня не столкнули,

Так что, любезный, стараешься зря.

Я не подвинусь для пузыря.

Ласково волны тогда засмеялись,

Мудрой скалою залюбовались,

И птицы морские, что рядом сидели,

С почтением все на скалу поглядели.

Гневом глаза пузыря запылали.

Он не привык, чтоб ему возражали.

Грозный и глупый, совету не внял

И, раздуваясь, в ответ прокричал:

– Эй, грубый камень, а ну пропустить!

Царь не намерен с тобою шутить!

Вам же подавно, ничтожные птицы,

Я над собой не позволю глумиться.

Что так уставились вы на меня?

Где уваженье к особе царя?

И волнам приказ отдаю не смеяться,

А помогать мне до места добраться.

Камень, ты тверд, но не страшен царю.

Не уберешься, – тебя я пробью. —

Так он сказал и вперед устремился.

И о скалу на брызги разбился.

Птица морская сказала птенцам:

– В гибели он виноват только сам.

Бойтесь, мои дорогие, отныне

Спеси, тщеславия и гордыни.

Пусть лучшим примером вам станет скала,

Которая стойка и весела.

Очень хочу, чтобы этот урок

От глупых поступков вас уберег.

«Мораль действительно налицо, – заключил дядя Факт, когда песенка кончилась. – Однако поймет ли ее глупенькая Фэнси?» – задумался он, вновь украдкой высовывая лысую голову из-за камня.

– Спасибо тебе. Замечательную ты для меня спела песенку, – проговорила тем временем его племянница. Склонившись над Лорелеей, чтобы надеть ей корону, она заметила, с какой тоскою та смотрит на воду, которая омывала ее босые ноги, и с беспокойством осведомилась: – Ты ведь не жалеешь, что стала моей подругой?

– Пока нет. Я счастлива нашей дружбой и ради нее готова не быть русалкой, – прижалась Лорелея щекой к румяной щечке Фэнси.

– И я счастлива с того самого дня, как моя игрушечная русалочка превратилась в настоящую. Мне так хочется, чтобы все узнали и об этом чуде, и о том, кто ты на самом деле. Уверена: остальные тогда полюбят тебя не меньше, чем я. И уж конечно, ты никому больше не покажешься маленькой бродяжкой.

– Но большинство этих остальных не поверит нашей с тобой истории, – покачала головой Лорелея. – Да и от той малости, что поверит, ты не дождешься столь же дружеских чувств ко мне, какие испытываешь сама. Я для них окажусь чем-то вроде диковинной зверюшки, которую ловят, сажают в клетку и потом всем показывают. А такого мне долго не выдержать. Неволя – для меня смерть. Пообещай еще раз, что никому обо мне никогда не расскажешь.

– Никогда, – обняла ее Фэнси. – Только вот что с нами будет, когда мы вернемся в город? Дядя ведь собирается тебя там куда-то отдать. Смогу ли я хоть иногда с тобой видеться? И выдержишь ли ты долго без любимого моря? Город-то от него далеко.

– Попробую выдержать ради тебя. А если станет совсем невтерпеж, вернусь сюда дожидаться, когда ты приедешь следующим летом.

– Нет, я не хочу расставаться с тобой на целый год, – возразила Фэнси. – Если дядя действительно нас разлучит, давай лучше сбежим вместе, и я стану, как ты, русалкой.

И подружки, полные решимости не разлучаться, крепко обнялись, не заметив тенью скользнувшего мимо них дядю Факта. Бедный пожилой джентльмен был изрядно озадачен. За всю свою длинную жизнь он ни разу еще не впадал в такую растерянность.

– Русалка, вот оно, значит, как, – бормотал он себе под нос, вышагивая по влажному песку. – Я всегда подозревал, что девчонка глупа, и вот наконец окончательно в этом убедился. Подумать только, вообразила себя русалкой! И главное, Фэнси ей верит. А все из-за этих сказок и книжек про всякие чудеса. Я сто раз уже предупреждал жену, что Фэнси читает их слишком много. Забила себе ими голову и готова теперь поверить любой небылице. Но мне-то теперь как прикажете быть? Если я отправлю Лоли к благотворителям, то Фэнси, скорее всего, от отчаяния сбежит вместе с ней. Оставлю у нас, так девчонка эта вот-вот превратит дорогую мою племянницу в такую же сумасбродку, как она сама. До чего же униженным я себя почувствую, если Фэнси начнет утверждать, будто ее подруга русалка! Это же, прости господи, чистейший абсурд.

Дядя Факт совершенно растерялся. Тетя Фэнтези повезла в город издателю рукопись своего нового романа, и посоветоваться с ней он не мог. А так как никого постороннего посвящать в семейные дела ему не хотелось, то он, хорошенько поразмыслив, взялся уладить все самостоятельно.

Едва девочки прибежали домой, как он, отправив Фэнси в библиотеку, затеял с Лорелеей серьезную беседу. Дядя Факт очень старался вызвать ее на откровенность, но она то смеялась, то танцевала, то рассказывала ему о себе лишь прежнее: познакомилась с Фэнси на пляже, а как туда и откуда попала – не помнит.

Дядя Факт рассердился, сказал, что не верит ей, и потребовал правды. Лорелея горько расплакалась, но сквозь слезы все равно продолжала твердить свое.