слишком мало. Для него и для его ярости. Мало для славной жизни, которую он уже начал себе намечтать. Ему захотелось не просто бежать, а ударить первым, отомстить, вырвать у фортуны своё право на кровь, месть и победу прямо здесь и сейчас, в пещере, на глазах у всех. И вот тогда-то жирный кашевар и проснулся, наш побег превратился в бойню, а бойня в ту самую кровавую кашу, в которой теперь валялись мёртвые фоду, собачьи туши и двое обезьян, даже не успевших как следует понять, что свобода уже почти у них в руках.

Так что горечь внутри была совсем не чистой или возвышенной, и это, пожалуй, раздражало сильнее всего. Мне было жаль Дакая, и в то же время мне хотелось взять этого покойного идиота за плечи, встряхнуть как следует и вбить в него наконец простую мысль, что побег — не место для инфантильных подвигов. Только поздно. Всё уже случилось, а сам он погиб. Его ошибка лежит передо мной и больше не нуждается ни в разборе, ни в наказании.

Ещё совсем недавно он строил из себя взрослого и мудрого гоблина, хорохорился, суетился, лез вперёд, хотел, чтобы на него смотрели иначе, словно на героя. А теперь лежал, уже не мальчишка и ещё не мужчина, а просто тело, с которого мне пришлось снять топорик. Я сделал это быстро, аккуратно, без лишних мыслей, стараясь не задерживать взгляд на его мёртвом лице. Только встал потом чуть резче, чем хотел, и не сразу понял, что так крепко сжал челюсти, что заныло у висков, отдаваясь тупой болью в голове.

— Не горюй об этом гоблине, — тихо посоветовала Молдра, даже не оборачиваясь в мою сторону. — Он сам решил себе добыть славы в бою за наш счёт. Все его соотечественники мертвы. Из-за него. Так что он уже вне нашего счёта. Его время вышло.

Это была её манера. Жёсткая и правильная. И, к сожалению, полезная, потому что выдёргивала меня из ненужных, отнимающих силы раздумий. Но где она не права?

Я поднялся, медленно выдохнул и только после этого ответил:

— Да знаю я. Всё знаю.

С остальных гоблинов мы собрали ещё пару ножей, несколько ремней, сумки, иглу с вощёной нитью, куски шкуры, остатки еды и всякий мелкий хлам, который в другой жизни никто бы даже не заметил, не обратил на него внимания, а здесь он постепенно собирался в какое-никакое хозяйство, из которого вырастают перевязанные раны, укреплённые носилки, туго затянутые мешки и лишний день жизни, вырванный у голодной смерти.

Когда с барахлом было покончено, я оглядел пещеру ещё раз, впуская в себя её мрачную атмосферу. Беспорядок остался жуткий, это уж точно. Трупы никуда не делись, так и лежали, раскинувшись по полу. Кровь не исчезла, пятна продолжали темнеть на камнях. И запах, сладковатый запах смерти, не стал слабее. Однако внутри меня уже не было того рваного чувства полного раздрая и растерянности, с которых всё начиналось. В центре грудой лежала наша добыча. Живые стояли при деле, каждый занятый своими мыслями. Неун больше не выглядел случайной фигурой, которая просто по ошибке вошла в чужой бой, но он по-прежнему оставался проблемой, большой и неприятной, однако уже такой проблемой, которую я был вынужден вписывать в расчёт, а не отодвигать в сторону, делая вид, что её не существует.

— Значит так, — сказал я, переводя взгляд с одного на другого, пытаясь поймать их внимание. — Здесь мы больше сидеть не можем. Надзирателей мы перебили, и это факт. Факт второй: Рваное Ухо рано или поздно это узнает и всё поймёт. Что он предпримет дальше предугадать несложно. Не бином Ньютона. Я вам скажу. Он бросит охоту или какие у него ещё дела снаружи и вернётся в сюда. Знаете зачем?

Ответом мне было напряжённое молчание.

— За тем чтобы разобраться в ситуации и покарать виновных. А это мы. К моменту его возвращения мы должны быть как можно дальше. Сначала едим и собираем всё что можно забрать с собой, но делаем это быстро, а потом рвём когти отсюда. Всё необходимое у нас уже есть, осмотритесь и забирайте всё что по вашему мнению нам пригодится. Сюда мы больше не вернёмся. Живыми как минимум. И ещё. На надо решить главное.

— Что именно, Айв? — Зэн вопросительно поднял бровь, и в его голосе слышалась настороженность.

Я посмотрел на него, потом на Молдру, на Фэйю, на анта, который сидел у тёмного прохода, и уже без всяких красивых формулировок, без попыток смягчить или приукрасить, проговорил то, что за этот час стало совершенно, до зубовного скрежета, очевидным.

— Мы больше не куча случайно уцелевших, не стадо без пастуха. Или сейчас начнём собираться в одну связку, в единый организм, или сдохнем поодиночке при первой же серьёзной беде, которая навалится на нас. Кто не согласен держаться вместе и дальше, я держать не стану. Но решение принимайте сейчас.

Фэйа медленно тяжело кивнула, в её глазах мелькнула тень понимания. Зэн промолчал, однако не стал спорить, и это уже было немало. Молдра только коротко усмехнулась уголком рта, словно именно этих слов она и ждала, как будто они подтвердили её собственные выводы. А Неун, до того молчавший, слегка повернул голову в сторону штрека, что уходил в тёмную глубину цвергских выработок, и я вдруг особенно ясно понял, что настоящая следующая проблема у нас уже определилась, приняла свои уродливые очертания.

Она была не в том, чтобы выбраться из клетки и сбросить оковы, а чтобы научиться быть великолепной пятёркой. Стать отрядом, ну или стаей.

— Начни с простого, — посоветовала Молдра. — Отбрось слова и займись формой.

— Может и место анта ты мне сейчас тоже объяснишь? — поинтересовался я, покосившись на Неуна.

— Нет, — спокойно сказала она. — С этим разбирайся сам. Это уже твоя часть работы.

Вот уж спасибо. Поддержка прям образцовая.

Я перевёл взгляд на Неуна и на этот раз не стал тянуть, потому что вежливые обходы вокруг главного вопроса хороши только до тех пор, пока вокруг нет свежей крови и угрозы скорого возвращения Рваного Уха.

— Слушай, Неун, — сказал я. — Мы сейчас уходим. Далеко и очень быстро. Ты либо идёшь рядом с нами, либо идёшь своей дорогой. Третьего варианта, где ты просто болтаешься поблизости как самостоятельная единица, у меня для тебя нет.

Неун повернул ко мне голову медленно, как будто ждал чего-то такого с самого начала.

— Назови условия, — сказал он.

— Первое, — начал я, стараясь говорить чётко и максимально понятно. — Ты не