[2] Автор знает, что эта газета основана в 1945 году. Но так уж вышло, что все современные ежедневные германские газеты основаны после ВОВ.

[3] Чёрт побери (нем.)

[4] Немецкое идиоматическое выражение. Штраф за употребление примерно 150 евро.

Глава 12

Поле рядом с треком было заполнено народом. Да так плотно, что не было видно свободного места. На приличном расстоянии от взлётной полосы растянули канаты ограждения. Но, не надеясь на сознательность граждан, дополнили канаты нижними чинами полиции. Полицейские не протестовали против дополнительной работы в выходной день: увидят диковинку из первого ряда, да ещё им за это заплатят. Сверх того вокруг ангара расставили с десяток человек заводской тенишевской охраны: мало ли кто какую гадость решит сотворить спьяну, сдуру, а то и по злому умыслу.

Напротив того места, где самолёт должен был оторваться от земли, по обе стороны полосы сколотили трибуны. Сейчас они буквально ломились, плотно забитые чистой публикой. Отдельная трибуна, особо отделанная, была предназначена для так называемых лучших людей. Города, губернии, а то и уровня всеимперского. Там же, в отдельной ложе, находился и князь Тенишев с супругой и дочерью. Княжич, насмотревшись на полёты пару дней назад, интереса к шумному празднеству не проявил.

Для услаждения слуха гуляющих близ трибун играл духовой оркестр. В толпе сновали лоточники, торговали вразнос пивом, квасом, лимонадом и сельтерской водой. Иные предлагали мороженое, и по причине жаркого дня холодные брикетики мгновенно разлетались, несмотря на несусветную цену. Чего не было, так это воздушных шаров: не приведи господь этакий шарик вырвется из рук да в недобрый час в самолёт попадёт. Может — ничего не случится, а может — авария произойдёт. А сейчас, на первой демонстрации, князь стремился избегать даже намёка на риск. Столичные газетчики хотели было пригнать дирижабль для съемок сверху, но Тенишев не позволил всё по той же причине.

Верочка Соловьёва сидела с бароном Кутайсовым в одной ложе с Варей. Девушки нет-нет, да и пересекались взглядами, да такими, что едва ли искры в стороны не летели. Каждый раз после безмолвной дуэли красавицы хмурились и отворачивались, чтобы через пять минут вновь метать друг в друга убийственные ментальные посылы.

Варя считала, что Соловьёва виновна в безобразной драке на той вечеринке. Могла ведь обойтись без белого танца, или выбрать в партнёры кого другого. Вера же, столкнувшись с холодностью своего героя, решила, что заимела соперницу. А кто еще может претендовать на сердце пилота, нежели та, кто обитает в непосредственной близости от молодого человека?

Барон Кутайсов же, бесконечно далёкий от этих пустяков, с нетерпением ожидал начала демонстрации, охваченный двойственными чувствами. С одной стороны, его терзало здоровое любопытство. С другой — обида, умышленно нанесённая существом, по определению более низкого порядка. Подумать только: целый барон пришел к нему извиняться, а этот извинения принять отказался. Enfoire![1] Fils de pute![2] Miserable!

Началось с того, что барона не пустили в ангар, где хранился невиданный аппарат и обретался злосчастный Веретенников. Охрана недвусмысленно намекнула, что произойдёт в случае, если Кутайсов попытается прорваться силой. Пришлось уступить, вызвать инженера наружу. Тот вышел, одетый в мешковатый лётный комбинезон и кожаную куртку гонщика, глянул на барона и сходу спросил этаким холодным тоном:

— Добрый день. Чем обязан?

От этакой наглости Кутайсов начал закипать, что твой самовар, и едва сдержался, чтобы не прописать наглецу еще одну плюху. Правда, на успокоение нервов ушло время. А негодяй, не соизволив подождать и минуты, недовольно заявил:

— У меня много дел. Скажите, наконец, для чего я вам понадобился.

После такой выходки кулаки сжались буквально сами собой. Но батюшка, грозя несусветными карами, строго-настрого наказывал извиниться перед этим… нехорошим человеком. И Валерий Кутайсов, глядя в глаза мерзавцу, принялся буквально выталкивать из себя слова:

— Я… приношу… извинения…

— Зачем? — перебил его Веретенников. — Зачем вы устраиваете весь этот цирк? Ваша невеста была куда как честней, она искренне сожалела о той ситуации, в которую поставила её ваша несдержанность и глупая, ничем не обоснованная ревность. Вы же ни капли не сожалеете о своем поступке, скорее, гордитесь им. Если бы не охранники, вы попытались бы меня снова ударить, причём непременно до крови, а в идеале — уронить и попинать. Так что это не извинения, а сплошная фикция. Я их не принимаю.

И ушел.

Кутайсов дёрнулся было следом, но эта охрана… В общем, миссия была провалена, причём исключительно по вине ничтожного по сути своей человечка. И очень правильно, что сейчас Веретенников будет работать шутом, развлекая его, Кутайсова.

Но вот, наконец, ворота ангара распахнулись, и помощники, мерно шагая, выкатили некий аппарат на чётко выделенную полосу земли шириной метров двадцать и длиной чуть не во всё поле. Публика зашумела, нацелилась биноклями на чудо невиданное. Защёлкали затворы компактных камер, иные ретрограды скрылись под черными простынями древних деревянных ящиков, смахивающих на уэлсовские треножники[3]. Многие на трибунах вставали, стараясь лучше разглядеть машину, которой вот прямо сейчас предстоит полёт.

Следом за летающей машиной вышел пилот, тот самый Веретенников, на ходу надевая кожаный шлем, подобный тем, что используют гонщики. Помощники приставили к крылу рукотворной птицы небольшую лесенку. Пилот забрался по ней на крыло, затем, перешагнув бортик, опустился в кабину. Лицо его, и без того плохо различимое из-за расстояния, закрыл прозрачный козырёк.

Пилот натянул краги, совершил какие-то манипуляции внутри кабины. Закрутился установленный спереди пропеллер, слившись в сверкающий на солнце прозрачный круг. Аппарат медленно двинулся вперёд, постепенно ускоряясь. Набрав изрядную скорость, приподнял хвост, а вскоре и сам оторвался от земли.

Чудесная машина поднялась настолько высоко, что приходилось запрокидывать голову, чтобы удерживать её в поле зрения. Барон невольно поднялся на ноги: казалось, это поможет лучше разглядеть аппарат, где-то там, в высоте превратившийся в букашку. Но вот букашка повернула и начала приближаться. Даже невооруженным глазом было видно, что аппарат движется намного быстрее любого мобиля. Стремительно пронёсся он над трибунами, так что обладатели биноклей и подзорных труб не успели повернуть свои приборы вслед стремительной машине.

Аппарат сделал ещё несколько кругов и принялся снижаться, явно прицеливаясь на дальний конец полосы. Колёса плавно коснулись земли, скорость начала убывать. Опустился хвост, опершись о сделанный в виде буквы «У» крючок, своеобразный костыль. Пропеллер замер и тут же закрутился в обратную сторону, останавливая машину.

Пробег оказался так ловко рассчитан, так что аппарат вернулся почти на то же место, с которого стартовал. Пока помощники несли и