Тащить его вниз значило волочить за собой источник шума, злобы и всяких неприятных сюрпризов, а убивать было пока рано. Я не испытывал к этому субъекту ни нежности, ни уважения, зато прекрасно понимал, что живая, злая тварь с языком иногда бывает полезнее трупа. Особенно если впереди ждала старая цвергская дорога.

Мы затянули путы на пастухе так, что он мог дышать, но не мог ни выплюнуть кляп, ни свистнуть, ни даже удобно перевернуться на бок. Зэн остался рядом с Фэйей на верхней позиции. Оттуда они видели деревню, следили за пленником и контролировали боковой подход к обзорной щели.

Мне эта расстановка категорически не нравилась. Разделять группу вообще паршивая привычка, особенно под землёй, где каждый новый поворот может скрывать смертельную опасность. Но другого варианта не было.

— Не лезь вниз без моего приказа, — предупредил я Зэна.

Он посмотрел на деревню, потом перевёл взгляд на рабов, которые копошились у коптильни.

— Если их начнут резать? — глухо спросил он.

У меня мгновенно пересохло во рту. Вот оно, самое неприятное место нашего плана. Правильный ответ на этот вопрос был хуже любого, даже самого изощрённого вранья.

— Тогда смотришь на меня, — произнёс я медленно, вглядываясь ему в лицо. — Не на них. На меня. Если дам знак, спускаетесь. Если знака нет, остаётесь наверху. Иначе мы потеряем всех и ляжем рядом сами.

Зэн сжал челюсть так, что, кажется, послышался скрип зубов. Через связь стаи я ощутил, как в нём снова вспыхнула горячая, почти осязаемая волна сопротивления. Он хотел вниз. Хотел рвануть туда, но он всё-таки кивнул. На сегодня мне хватило и этого. Фэйа коснулась его локтя коротким, почти невесомым движением. Этого оказалось достаточно, чтобы он немного успокоился.

Молдра подметила всё. Разумеется. Она вообще замечала слишком много, особенно когда дело касалось слабых мест людей вокруг. Потом перевела взгляд на меня и тихо, почти шёпотом заключила:

— Теперь ты понимаешь цену стаи?

— Начинаю подозревать, что мне её продали без инструкции и гарантий, — съязвил я, чувствуя, как внутри всё сжимается от этой правды.

Вот за это я её и… нет, не любил. Любовь в нашей ситуации была бы слишком роскошным и неуместным словом. За это я её ценил и одновременно хотел приложить лбом о ближайший камень, потому что Молдра, зараза такая, говорила мало, но всегда попадала точно туда, где у нормального человека должен быть надёжно спрятан внутренний запас самообмана.

— Пошли уже, — бросил я. — Хватит на месте топтаться.

Спорить с правдой в боевой обстановке было глупо. Признавать её вслух — ещё глупее.

Спуск от обзорной щели оказался вовсе не дорогой, а очередным издевательством старых цвергских руин над живыми человеческими суставами. Узкая наклонная расселина уходила вниз вдоль стены каверны, местами превращаясь в сухой тесный лаз. Мне приходилось втягивать живот, протискивать плечи боком и молиться исключительно здравому смыслу, чтобы сзади не застрял Неун. Камень царапал кожу сквозь прорехи в грязных шкурах, в нос бил резкий запах пыли, мышиной сухости и застоявшейся рофьей шерсти, а снизу всё гуще поднимались дым и запахи гоблинской скотобазы.

Я спускался сразу после Ги, чтобы при первом же приступе его творческой самостоятельности успеть цапнуть того за шкирку и вернуть в русло общей стратегии. Молдра скользила за мной почти бесшумно. Неун в этот раз замыкал.

Нижняя площадка вывела нас к внешнему краю загонов, и каверна перестала быть далёкой картинкой, увиденной сверху. Теперь это была живая, дурно пахнущая реальность. За ближайшей кривой стенкой из жердей и костяных распорок лениво сопел роф. Я слышал, как он ворочает тяжёлой башкой, как мокрые губы чавкают по мху и как плоское копыто с хлюпаньем роет грязь.

В двух десятках шагов дальше дунгакский пастух коротко свистнул. Мне хватило и этого, чтобы внутренности скрутило от напряжения.

Ги распластался у основания первой секции загона и пополз вперёд с той отчаянной скоростью, с какой обычно рвут когти от кредиторов, голодных собак или справедливого возмездия. Только теперь он не убегал, а работал. Мир явно пытался приучить меня к мысли о полезности мелкого гоблина, а я внутренне сопротивлялся этому из последних сил.

— Здесь, хозяин, — прошептал он, даже не оборачиваясь. — Верёвка старая. Её жиром мазали, чтобы сырость не брала. Если резать полностью, она сразу упадёт. Ги подрежет внутри узла, тогда с виду будет целая.

— Делай, — коротко велел я.

Он вызвал из карты свой кривой системный нож. Тусклый отблеск на лезвии мелькнул и тут же исчез под его ладонью. Гоблин прижимал кожаный шнур пальцами к жерди, чуть оттягивал, делал короткий надрез с внутренней стороны и сразу размазывал по месту грязь, чтобы свежий срез не бросался в глаза. Потом переползал к следующей связке, оставляя на земле такой слабый след, что я, точно зная его траекторию, всё равно терял её через пару локтей.

Мелкий гадёныш оказался на своём месте. И эта неожиданность даже немного успокаивала.

Молдра замерла между нами и ближайшим проходом, опустив копьё так, чтобы листовидный наконечник не блеснул в неровном свете пещеры. Внизу, у коптильни, дунгаки продолжали возиться со своим мясом, рабами и рофами. Один тащил охапку бледного мха. Другой проверял кожаные бурдюки. Третий просто бил палкой по жерди, на которой сушилась полосатая лента мяса.

Всё это выглядело буднично. Мерзко и жестоко, не спорю, излишне вонюче, но буднично. Люди в цепях и мясо на рамах — всё встроено в обычный порядок дня. Такое вот подземное сельское хозяйство. Мать его.

Неун сместился левее, к скотному проходу, где две массивные стенки загонов сходились в широкую щель. Прятаться в прямом смысле он даже не пытался, потому что с его габаритами такая затея выглядела бы не маскировкой, а цирковым номером. Но принц антов замер так удачно, что глубокая тень от каменного столба скрыла и хитиновую броню, и длинную алебарду.

Когда настанет нужный миг, ему надо будет сделать совсем немного. Просто выйти из тени и с силой всадить пятку древка в камень — стать для рофов угрозой повнушительнее дунгакских свистков и пастушьих палок.

Ги тем временем добрался до второй секции. Я видел, как мелко задрожали его плечи, когда где-то совсем рядом, за перегородкой, тяжело фыркнул роф. Животное тряхнуло массивной башкой, и сквозь узкую щель между жердями на мгновение показался тёмный влажный нос.

Гоблин припал к земле и перестал дышать.

Я тоже замер, чувствуя, как под рубищем по позвоночнику медленно и противно ползёт холодная капля пота. Роф шумно тянул воздух широкими ноздрями будто чуял наш страх.