Оно застало меня за последние пять минут обеденного перерыва в кафе «Закоулок и Щелочка». Когда я ответила, спросив, что именно не так с моей работой, агент просто переслал мне письмо напрямую от Седрика Брукса и лучше бы я его никогда не читала.

Всюду мягкие игрушки.

Крошечные белочки в портале царства смерти.

Она сделала Иви похожей на бесхребетную пятилетку. Она хоть читала рукопись?

А хуже всего было то, что мне оставался еще целый час смены, когда я прочитала это письмо. Это значило, что я должна держать свои эмоции под замком целых шестьдесят мучительных минут, пока в голове роились мысли, а телефон был заперт в корзине под столом у Эдит из-за ее правила «никаких устройств». Я должна была читать вслух книгу «Харри Хопс едет в Гарвард» группе семилеток — рассказывать историю кролика, который добивается своей мечты и поступает в престижный университет. А в голове у меня снова и снова звучали слова этого старика.

Только сейчас, когда я иду по улицам Парка Слоуп к своей квартире, я наконец даю волю чувствам. Крупные, тяжелые слезы стремительно катятся по щекам, мои рыдания не остановить. То, что начиналось как тихое всхлипывание, превратилось в полновесный, уродливый плач. Нижняя губа дрожит, волосы падают кудрявой завесой, скрывая заплаканные глаза.

Каждое судорожное всхлипывание перемешивается с запахами осени, кружащими в ветре: едва уловимый аромат кожи от курток и сапог, пар из метро, пропитанный запахом масла, далекий шепот яблок от уличных торговцев и терпкий аромат свежесваренного кофе из стаканов без крышек. Все это кажется таким… огромным. Есть слово получше. Всеобъемлющее. Давящее. Суматошное. Но сейчас в голове крутится только одно — большое.

Почти смешно: в моем родном городке, если бы тебя застали плачущей на улице, по меньшей мере десять человек остановились бы, чтобы спросить, что случилось. А к завтрашнему обеду весь город уже обсуждал бы, у кого у тебя проблемы — с парнем, с работой или из-за того, что в единственной забегаловке перестали готовить твой любимый сэндвич.

Виспер-Бэй, штат Мэн, — место, где никто не умел шептать.

А здесь я могу бежать по улице, рыдая и крича о конце света, и никто даже не посмотрит в мою сторону.

Тридцать минут плача и ни один из сотен людей, которых я прошла, так и не остановился…

— Ай! — я врезаюсь плечом в кого-то, кто шел не по той стороне тротуара.

Я поднимаю голову, готовая прочитать лекцию о правильной стороне улицы, и встречаюсь глазами со знакомым темноглазым мужчиной.

— Господи, — мои пальцы взлетают к щекам, чтобы стереть слезы, но по неудобной гримасе Флетчера понимаю — он уже все увидел. Голос дрожит, но я выдавливаю: — Этот город слишком большой, чтобы я продолжала на тебя натыкаться.

— Прости, — его щеки порозовели от тепла, идущего от решетки паропровода. — Я не понял, что это ты.

— Ты шел не по той стороне тротуара.

— Нет… я шел правильно.

Я оглядываюсь — и, увы, понимаю, что он прав. Это я, ослепленная слезами, перебрела не туда. К счастью, мне не нужно оправдываться: как только он видит мои розовые от слез глаза, Флетчер своим низким, резким голосом спрашивает:

— Кто-то тебе что-то сказал?

Да.

— Нет.

По тому, как его брови нахмурились, я понимаю — он понял, что я лгу. Но у меня нет сил развивать эту тему.

И вдруг Флетчер Хардинг делает невозможное. Совершает то, чего никто бы не ожидал. Нежно спрашивает:

— Тебя кто-то обыграл в викторине по любовным романам? Узнал раньше тебя, какое белье любила Нора Эфрон, или что-то в этом роде?

Я уверена, он даже не знает, кто такая Нора Эфрон, но, удивительно, это срабатывает. Я перестаю плакать.

— Нет, — я вытираю нос рукавом и прячу руку за спину.

Он хмыкает.

— Может, они сказали, что ты читаешь посредственные романы?

— В таком случае ты заставил бы меня плакать уже на первом вопросе викторины.

— Возможно.

Мой взгляд падает на коричневый бумажный пакет в его руках.

— А что у тебя…

— Тут неподалеку фермерский ларек. Они выращивают гибрид Голден Делишес и Осеннего Великолепия, — он поднимает пакет. — Яблоки раскупают за час после открытия, так что я пошел пораньше и подождал.

Я киваю, дыхание постепенно приходит в норму.

— Л-ладно.

Кажется, я еще не полностью выплакалась, потому что мой голос звучит жалко и чуть ноет.

Флетчер разворачивается в мою сторону и продолжает идти. Он бросает на меня взгляд через плечо и делает кивок, мол, иди за ним. Может, дело в этих дурацких яблоках, а может — просто хочу как можно скорее добраться до квартиры, чтобы доплакать в одиночестве, но я иду за ним.

Мы проходим мимо общественного сада за коваными воротами, где на лозах еще висят поздние сливы, а травы переливаются через высокие грядки. Сентябрьское солнце заливает тротуары золотым светом. Мы идем молча, бок о бок по улицам Парка Слоуп. Флетчер перекладывает огромный пакет яблок из одной руки в другую. Ветер подхватывает пакет, и он заглядывает внутрь, будто опасается, что порыв ветра похитил одно из двадцати пяти яблок и теперь нужно отомстить. Он заворачивает пакет и прижимает к груди с суровым, решительным видом.

Мы сворачиваем за угол и продолжаем путь. Я думаю, что он ведет нас к нашим домам. Несмотря на пять месяцев пути на работу, я до сих пор постоянно путаюсь в этих улицах и этот район мне совсем незнаком.

И тут мои мысли снова возвращаются к словам Седрика, и слезы прорываются без моего разрешения. Какая противоречивая жизнь: быть слишком многим и в то же время всегда недостаточной.

Эта мысль вырывает из меня новый, горький рыдающий всхлип, и кто-то, выходя из магазина пластинок, косится на меня с раздражением.

— Перестань реветь, — шипит Флетчер.

— Боже, — я кашляю. — Я стараюсь.

Мы обходим парочку, целующуюся возле фонарного столба.

— Хочешь Золотое Великолепие?

Я поднимаю на него глаза, солнце позади заставляет меня щуриться.

— Типа… золотого душа?

— Эм, нет. Не… не это. Это яблочный гибрид, — он достает идеально желтое яблоко. — Гибрид Осеннего Великолепия и Голден Делишес. Золотое Великолепие.

— А, — я всхлипываю. — Ладно.

Я вгрызаюсь в яблоко, и сок стекает по губам и подбородку. Фейерверк вкусов взрывается на языке — сладость, легкая кислинка, и такой яркий вкус осени. Он как момент, когда включаешь «Когда Гарри встретил Салли» и устраиваешься под одеялом с горячей тарелкой маминого куриного супа с клёцками. Как момент, когда зажигаешь новую свечу или раскрываешь любимый, зачитанный до желтых страниц