берёт вилку и разрезает маффин пополам, подвигая одну часть мне, словно этим можно заменить настоящий ответ.

Я решаюсь спросить прямо:

— Я что-то упускаю?

— Леннон что-нибудь говорила? О том, чья это книга?

— Не совсем. Просто ей показалось странным, что она у меня.

Флетчер молчит так долго, что я уже думаю, что у него мозг завис. Но потом вижу. Тот самый миг, когда он решает сказать правду.

— Это была книга моего лучшего друга. Он собирал классику, а я просто взял её с его полки.

— О. — Слово гремит в голове, как барабан. Я сразу думаю о худшем. — И он…

— Умер.

— Боже мой, Флетчер. Мне так жаль. Я вообще не должна была брать её. — Я почти кидаю книгу обратно, будто страницы могут меня обжечь. — Я могла ее испортить, могла…

— Ты бы не испортила.

— Ты не знаешь. Я могла уронить её в лужу, пролить кофе. Могла потерять в магазине.

— Ты бы не потеряла.

— Флетчер, — я включаю строгий голос. — Ты чересчур уверен для человека, который не видел, сколько кружек я умудрилась расколоть, просто пытаясь их помыть. Зачем ты дал мне её?

Он пожимает плечами.

— Не вижу в этом ничего особенного.

Но это особенное. Очень. И я не понимаю, как он этого не чувствует.

— Могу я спросить о нем?

— Если хочешь.

У меня в голове куча вопросов, но первый, который срывается:

— Когда он…

— В марте.

— В этом году?

— Да.

Шесть месяцев. Всего шесть. Всего за месяц до того, как я переехала сюда, в доме напротив жил парень, который потерял своего лучшего друга. Он ведь тоже был молодым, правда? Флетчеру… двадцать семь? Двадцать восемь, максимум? Я провожу ладонью по груди.

— Флетчер, мне так, так жаль. Я не верю, что ты позволил мне взять его книгу…

— Ты делаешь из этого слишком большую драму.

— Это и есть большая драма. Если бы я потеряла лучшего друга, я бы хранила его вещи в огнеупорном сейфе и никого к ним не подпускала.

Хотя, конечно, я сама однажды потеряла лучшего друга, только не смертью. И в отличие от Флетчера, я уничтожила все следы его существования, как только он вышел из моей жизни. Единственное, что осталось от Остина, — шрам в груди, в самом укромном месте, куда никто не заглядывает. Призрак, сидящий в конце пустого коридора, отпугивающий всех остальных.

Флетчер не отвечает. Он просто медленно делает глоток кофе, глядя на книги на нашем столе и на уродливую зеленую тыкву рядом с собой.

— Могу я спросить, как…

— Рак простаты, — перебивает он меня. — Узнал слишком поздно, и хоть пытался лечиться, прошло всего четыре месяца после диагноза.

Он говорит это абсолютно ровным тоном, будто повторял уже сотни раз, будто репетировал перед зеркалом.

В животе у меня поднимается волна тошноты — от того, как больно светятся его карие глаза с золотыми вкраплениями. Я резко встаю, стул издает ужасный визг по полу.

Флетчер вскидывает взгляд на меня, потом на людей вокруг.

— Что ты делаешь?

Я поднимаю руку.

— Вставай.

— Я в порядке.

— Это обязательно.

Он оглядывается по сторонам в поисках поддержки, но все настолько увлечены своими экранами и напитками, что никому нет до нас дела.

— Они даже не смотрят, — говорю я.

— Еще как смотрят.

— И тебя это так волнует?

— Меня бы волновало меньше, если бы я понимал, зачем ты стоишь.

— Уступи мне.

— Думаю, ты сама себе можешь уступить.

— Тогда позволь мне уступить тебе.

Он нервно ерзает на стуле, руки прячет в карманах.

— Я правда в порядке.

— Вставай. Немедленно.

Слова срываются резко и твердо, и то ли он слишком устал спорить, то ли мой командный тон становится все убедительнее, он наконец поднимается.

Я чуть поднимаю подбородок и делаю пару шагов к нему.

— Что…

Я тяну руки, пытаясь обхватить его между руками, но он тут же прижимает их к туловищу.

— Что ты делаешь?

— Пытаюсь тебя обнять, если бы ты только… уф, наклонись немного… — я не учла разницу в росте. Я выше среднего роста, но сейчас это совершенно бесполезный факт.

— Это совершенно не обязательно.

— Это необходимо.

— Нет.

Я продолжаю искать способ обхватить его нелепо длинный торс, пока он неуклюже пытается понять, куда деть свои руки, чтобы они не легли на меня. В итоге мои руки замыкаются у него на спине, и я крепко его сжимаю. Из его груди вырывается глухое «Ух!» и теплый выдох обдает мое ухо.

— Что… происходит?

— Тридцатисекундное объятие.

— Почему тридцать секунд?

— Мама всегда так делает. Говорит, это идеальная продолжительность, ровно столько, чтобы в кровь пошли эндорфины. Сколько прошло? — сейчас это ощущается как вечность.

Он смотрит на часы на стене.

— Десять секунд.

— Еще двадцать.

Мы стоим неподвижно: я крепко его держу, а он просто… существует.

— Начали действовать?

— Нет.

— Подожди еще немного.

И вдруг, совершенно неожиданно, ближе к тридцатой секунде Флетчер медленно ослабляет напряжение. Руки, застывшие над моими, чуть расслабляются, и, хотя он меня не обнимает, он позволяет мне обнимать его. Его грудь чуть приподнимается, а потом подбородок опускается как раз настолько, чтобы коснуться макушки моей головы, будто из его тела выходит огромный, тяжелый вздох. От него пахнет кожей, сигарами и коричным кофе.

— Сколько прошло? — шепчу я, словно боюсь спугнуть этот хрупкий момент.

Должна же уже пройти минута, правда? Я успела заметить, как люди за соседним столиком собрались и ушли, а я следила за ними, пока они не свернули за угол улицы. Это точно секунд тридцать.

— Двадцать пять секунд, — глухо произносит Флетчер над моей головой.

О. Спорить мне сложно, я не считала. Но отпускать его я все равно не собираюсь.

Когда он поднимает голову, мое лицо горит. И я не знаю, что говорит обо мне тот факт, что простое объятие, даже не возвращенное, заставляет мои нейроны взрываться фейерверком, а в животе начинают носиться целые стаи слонов.

— Сработало?

Он садится и, сделав глоток кофе, спокойно отвечает:

— Нет.

Но по легкому румянцу на его щеках я решаю не верить этому ответу.

Мы возвращаемся к своим кофе и книгам. Я рассказываю ему, что, наверное, смогу дойти сюда пешком после своей смены в книжном.

— Быстрее всего идти дворами. Поверни на Шестнадцатую возле дома и иди прямо, потом сверни на эту улицу, так избежишь толпы.

— Я не знаю. Я не особо гуляла по городу.

— Ты же переехала в апреле.

Я все время забываю, что он дружит с Леннон и знает обо мне больше, чем я думаю.

— Так и