к своей жене героем войны. Конец.

Я уже иду к Флетчеру с извиняющейся улыбкой, когда четырехлетка дергает меня за штанину.

— О, — я приседаю, — привет, Ферн.

Кудрявая девочка смотрит на меня и выпаливает:

— У моего дяди иногда ночевки с моей мамой в ее комнате. — На что я только улыбаюсь и говорю «О!».

Вопрос для другого дня.

Леннон направляет всех к полке, где можно купить книгу, они никогда не покупают, но попытка достойная.

— Привет, — выдыхаю я, добравшись до колонны, у которой стоит Флетчер. — Прости, я просто безумно опоздала. Как ты вообще догадался прийти?

— Лени сказала, что это затянется. — Я оглядываюсь: Леннон ведет серьезный разговор с болтающим двухлеткой. Она кивает с хмурым видом, и, кажется, папа, наблюдающий за сценой, мгновенно влюбляется в мою тихую соседку.

— Я решил заехать и забрать тебя.

— Я очень рада, что ты пришел, потому что есть большая вероятность, что я бы опять заблудилась и пришлось бы отменить встречу, чтобы вернуться в цивилизацию.

Он кивает.

— Справедливо. Тебе нужно что-то доделать, прежде чем уйдем?

Я проверяю у Леннон, она уже машет мне, половина толпы выходит из магазина без книг.

— Думаю, все. Только сумку возьму. — Я тянусь за холщовой сумкой в красно-белый горошек с надписью «Будущее — за независимыми», но рука Флетчера оказывается быстрее.

Он закидывает увесистую сумку себе на плечо, и я прищуриваюсь.

— Дежавю.

— Из?

— Из той книги о художнице, что ты упоминал. Там сцена, где кто-то протягивает руку через нее, чтобы приложить карту, а потом крадет у нее завтрак.

— Симпатичный персонаж.

— Ему бы пригодилась доработка.

Он снова пожимает плечами, и мы выходим на улицу. Я вдыхаю прохладный воздух, который хотелось бы сохранить на потом. Думаю, осень всегда будет моим любимым временем года. Мне нравится, что с ее приходом сразу чувствуешь перемены, цвет листьев, их шуршание под ногами, зной сменяется прохладными вечерами, когда видно дыхание. Все думают, что перемены — это боль, и, может быть, так и есть. Но осень прекрасно напоминает, какой красивой бывает жизнь в промежутках, в неопределенности, в предвкушении. Иногда приятно не знать, что будет дальше, а просто замечать, как меняешься.

— Я не знал, что ты знаешь язык жестов.

Мы сворачиваем за угол. На этот раз выбирать место для нашего книжного клуба выпало мне, так что я пытаюсь довести нас, чтобы не застрять где-нибудь посередине.

— Моя младшая сестра родилась глухой.

— О. — Флетчер на мгновение замолкает, пока мы проходим мимо женщины, раздающей щенков из коробки. — Сколько ей лет?

Понимаю, что «младшая сестра» звучит как «пятилетка».

— Ей восемнадцать. Для меня она все равно малыш.

— А.

— А у тебя есть братья или сестры?

— Нет, не совсем.

— Не совсем?

— Стефан для меня как брат. Райан тоже был.

Я не знаю, что сказать дальше, но внутри горит сигнал: не спрашивай. Я молчу, позволяя ветру говорить за нас, он свистит между зданиями. Волосы выбиваются из свободного пучка на затылке, пряди цепляются за блеск для губ каждые тридцать шагов. Мимо нас проходит женщина с щенком в коляске, мужчина продает сомнительные кумкваты, уличные танцоры собирают толпу. И больше всего мне нравится, что у каждого есть место, куда он идет.

— Ты близка с сестрой? — нарушает тишину Флетчер.

— Ага, — улыбаюсь я. — Она моя лучшая подруга дома. И не только там.

— Круто. Я рад, что у нее есть ты.

— О нет, радуйся, что у меня есть она. У нее столько друзей, что мы с родителями уже не успеваем запоминать, кто есть кто.

— Ну, это хорошо тогда.

Я пытаюсь выровнять голос, чтобы в нем не прозвучала тоска, но, похоже, выбора у меня нет, она все равно прорывается.

— Да, хорошо.

— Ты говоришь так, будто это не совсем хорошо.

— Нет. — Я размахиваю руками, чувствуя, как щеки заливает жар. — Боже мой, нет! Для нее это прекрасно. Я хочу, чтобы вокруг нее было как можно больше любви.

Он приподнимает бровь.

— Но?

— Но… у нее всегда есть люди, которые… ну, я не знаю, как сказать. — Я пинаю камешек по тротуару. — Она всегда у кого-то на первом месте, понимаешь? Первая, кого зовут, кому звонят за помощью, кому бегут рассказать важные новости. А мне бы хотелось хоть раз почувствовать, как это — быть чьим-то первым выбором. Чтобы все, что человек делает, в итоге вело к тебе. Чтобы тебя всегда выбирали — не как «возможно» или «плюс один», а как безусловное «да». Наверное, это невероятное чувство.

Он молчит довольно долго, хватает времени дважды перейти оживленную улицу и почти дойти до нашей цели. Внутри меня кричит голос: «Вот опять! Ты снова вывалила свои мысли, как будто у других людей точно такие же проблемы, как у тебя». Я столько раз пыталась исправиться, но в итоге мои признания, как вечный хит Бритни Спирс «…Baby One More Time».

Я уже открываю рот, чтобы сказать: «Ой, я пошутила, никогда такого не чувствовала», но Флетчер опережает меня, кивнув.

— Да. Я понимаю.

Может, он и правда понимает. А может, просто подыгрывает. Но я не забираю свои слова обратно. И это само по себе потрясающее ощущение.

— Нет.

— Да.

— Почему именно здесь?

— А почему нет?

Флетчер стонет и сжимает переносицу.

— В прошлый раз я отсюда ушел с кишечной инфекцией.

— Это не их вина.

— Флора. Давай будем честны друг с другом.

Я смотрю на яркую неоновую вывеску «Backside Diner» с легкой ностальгией. В букве I нарисованы контуры нижней части бикини, раньше я этого не замечала. Очаровательно.

— Если тебе так хочется их еды, я с радостью закажу на вынос, и мы поедим на скамейке.

— Но тогда я не получу весь опыт целиком.

— Что только подтверждает мои слова.

— Если возьмем на вынос, ты подбросишь блинчик на своей заднице?

— Конечно.

Я скрещиваю руки.

— А как же честность?

Он снова стонет, и я еще до ответа понимаю, что победила.

— Ладно. Быстро зашли, быстро вышли.

Я сияю и распахиваю дверь.

— После вас, сэр.

Все лицо и шея Флетчера пунцовые весь процесс заказа. Сегодня нас обслуживает Диана, ей семьдесят два года, и онакопит на учебу в художественной школе для внука. Я сразу решаю оставить ей щедрые чаевые.

— Ты не ешь свой бургер, — указываю я вилкой с блинчиком. Капля сиропа падает на тарелку.

— Не голоден.

— Врешь.

— Ладно. У меня пропал аппетит, когда я увидел, как повар берет деньги, а потом трогает сырую говядину.

Ммм, справедливо. Но ведь в блинах сальмонеллы точно нет? Я с удовольствием