и чтобы у нас были подушки для шеи: у него настоящая подушка, а у меня его бедро в пижаме. Мы остаемся так, пока солнце поднимается за спиной, а ранние утренние трели звучат как саундтрек к началу нашего дня.

Моя голова у него на коленях. Книга стоит на его колене, чтобы мы читали вместе. Его пальцы накручивают прядь моих кудрей, чуть подтягивая. Большой палец подталкивает страницу, чтобы перевернуть, и я хлопаю его по бедру.

— Подожди.

Он ждет, потому что всегда ждет меня. Я дочитываю страницу, и он, должно быть, знает точный момент, потому что переворачивает её и позволяет мне продолжать читать рядом с ним. Я чувствую, когда он перестает читать тоже, его взгляд теплеет на моей коже, словно мягкое прикосновение танцует по щеке.

— Эй. — Он закрывает потрепанную книгу и садится, так что я лежу у него на коленях, а он смотрит на меня сверху.

— Привет.

— Привет. — Он улыбается, и я в этот раз не удерживаюсь: поднимаю руку и засовываю мизинец в его правую ямочку на щеке, покручивая, словно хочу в ней устроиться.

— Я люблю эту ямочку.

— А вторую — нет?

— Обе. В первый раз, когда ты улыбнулся, я подумала, как было бы здорово залезть в них и поселиться.

— Я бы позволил.

— Нет, не позволил бы.

Он смеется, а я наслаждаюсь этим звуком.

— Может, тогда и нет. Я немного боялся тебя.

— Боялся меня?

— Ты немного страшная.

Я сажусь, его рука все еще на моем бедре.

— Я вовсе не страшная. Я… коала.

— Коалы бывают очень страшными.

Я фыркаю.

— Не эта.

— Особенно эта. Большие глаза, маленький нос, кудрявые волосы и доброе сердце. Это немного страшно. Особенно когда ты выкрикнула, что я казанова.

— Это было слово дня с утра. Другого в голову не пришло.

Он кивает.

— А, ну тогда понятно. Я вечером полез за точным определением и всё думал: «В каком мире эта девушка сочтет меня развратником?»

— Я могу это представить. С этой прической, — я трогаю его взъерошенные волосы, — с этими ямочками, — мои пальцы скользят по его груди, мягко, — и этим сердцем. Этим замечательным сердцем. Флетчер, мне нужно тебе кое-что сказать.

Он наклоняется и медленно, мягко целует меня в губы.

— Скажи вечером. После вечеринки. Сходим куда-нибудь поесть или в парк. Куда захочешь, и скажешь мне вечером.

Я киваю с улыбкой.

— Хорошо.

— Хорошо.

— Я пойду собираться.

— А я уйду.

Но вот мы оба все еще здесь: моя голова на его груди, его пальцы в моих волосах. И ни один из нас не двигается.

Если после этого вечера она все еще захочет его, Флетчер положит к ее ногам все, что осталось в его жизни. Он был более чем готов. Он был готов оставить одну жизнь позади, обменяв ее на другую.

Глава 32

Слово дня: Illumoria (анг. озарение)

Определение: осознание того, что у каждого человека есть скрытые стороны, которые он не показывает другим.

Я все еще держу в руках гирлянду из сушеных апельсиновых долек и палочек корицы, когда дверь звякает в сотый раз за день, а Клифф то и дело носит в магазин и обратно вывески. Аромат гвоздики и бальзамической смолы наполняет «Уголки и закоулки», словно вырвался прямо из сказки и у меня под ногтями хвойная смола, чтобы это доказать.

Я обматываю гирлянду вокруг перил у читательского чердачка и отступаю, чтобы полюбоваться. Теплые гирлянды лампочек вьются по потолочным балкам, словно ленивые светлячки. Каждый уголок магазина сияет от света разных ламп и крошечных тыкв, расставленных на полках рядом с классическими изданиями в твердом переплете. Из колонок звучит аудиозапись потрескивающего камина — идея Леннон.

Эдит решила выложиться по полной для этого вечера, а значит — дала нам с Леннон и Клиффом полную свободу в украшениях. Весь день ушел на то, чтобы превратить магазин в картинку прямо из фильма Норы Эфрон. На прилавке стоят кружки с горячим сидром, каждая слегка запотевшая, на бумажных подставках с маленькой индейкой, читающей книгу «Дом Шепота».

На центральном столе у входа я разложила копии «Сада на краю переулка» и «Тени часовщика», словно святыню. В центре — золотое юбилейное издание «Бумажных зубов», обрамленное гирляндами с искусственными веточками клюквы и латунной табличкой:

«Прощай, Седрик Брукс — спасибо за 50 лет волшебства».

Пятьдесят лет.

Вы только представьте — делать то, что любишь, целых пятьдесят лет. Знать, что твоя жизнь навсегда наполнит детские мечты шепчущими деревьями, говорящими зверями, сломанными карманными часами, пропавшими детьми и звездами, напевающими колыбельные как указатели пути. Даже если Седрику Бруксу сейчас как минимум восемьдесят, значит, он написал свой первый бестселлер в тридцать. А это как бы оставляет мне пять лет на то, чтобы создать свой первый… ну, ближайший аналог бестселлера для меня.

С учетом того, что «Потертые нити» — последний роман Седрика, возможно, я уже на верном пути. Один арт-директор даже написал мне, чтобы я спроектировала обложку ковбойского романа в начале нового года.

— Флора! — кричит Леннон из подсобки, ее голос приглушен звуком раскладываемых Клиффом стульев. — Бейджики делать в форме тыквы или листа?

Я закрепляю последнюю дольку апельсина и спускаюсь по лестнице.

— Э-э, тыквы.

Тишина.

А вдруг тыквы — глупо?

— Хотя… может, лучше листья?

— Отличная идея! — откликается она, и я улыбаюсь себе под нос.

Я снова проверяю время, пятнадцать минут до официального открытия дверей и тридцать минут до появления Седрика Брукса.

Пока я наслаждаюсь апельсинами и клубками пряжи, легкое прикосновение к бедру выводит меня из транса. Я опускаю взгляд и вижу Флетчера — его темные волосы падают на лоб, а он смотрит на меня снизу вверх.

Солнечный свет заливает мое лицо, когда я говорю:

— Ты здесь.

Я спрыгиваю на пол, звук смягчает джутовый ковер. В животе — нервное волнение. Я не знаю, стоит ли его обнимать после всего, что было прошлой ночью, но знакомый аромат его парфюма окутывает меня, и я все же заключаю его в объятия.

— Я здесь. — Он вытирает ладони о брюки, будто это он должен нервничать сегодня.

А ведь если магазин не будет в идеальном порядке через полчаса, Эдит меня просто повесит за трусы на вывеске «Телефоны запрещены».

— Ну как… выглядит? — я показываю на зал.

— О, прости, я отвлекся. — Он оглядывается по сторонам и видит весь этот «День благодарения» во всей красе. — Это невероятно, Флора. Ты — невероятна. Прости, я… — он шумно выдыхает, и только теперь я